Вопрос о том, чем руководствуется Дональд Трамп в своей внешней политике, остаётся предметом оживлённых дискуссий как в самих Соединённых Штатах, так и за их пределами. В рамках программы «Международное обозрение» Фёдор Лукьянов обсудил эту тему с Кристианом Уайтоном из Центра национального интереса в Вашингтоне, попытавшись понять, есть ли за действиями Трампа цельная стратегия или же речь идёт о наборе ситуативных решений.
По мнению Уайтона, говорить о строгой и последовательной стратегии в классическом понимании довольно сложно. Скорее, речь идёт о тактическом реагировании на обстоятельства, которое формируется в голове самого президента. Тем не менее опубликованная в конце прошлого года Стратегия национальной безопасности даёт определённые ориентиры. Этот документ, как отмечает эксперт, выглядит более честным и приближённым к реальному мировоззрению главы государства, чем многие аналогичные тексты прошлого, которые зачастую создавались аппаратными структурами и не всегда отражали личную позицию президента.
Одной из наиболее заметных особенностей новой стратегии стал акцент на Западное полушарие. Такой приоритет действительно выделяется на фоне предыдущих подходов, где основное внимание традиционно уделялось глобальным вызовам — Китаю, России, Ближнему Востоку. Трамп, по словам Уайтона, уделяет особое внимание проблеме наркотрафика, что во многом связано с его личными убеждениями. Будучи убеждённым противником наркотиков и алкоголя, он воспринимает распространение наркотиков как прямую угрозу американскому обществу. Отсюда — фокус на странах Латинской Америки, через которые проходят ключевые маршруты поставок.
Однако при этом не все шаги укладываются в единую логическую схему. Военные угрозы в адрес Ирана, если они продиктованы преимущественно политическими соображениями, не полностью вписываются в концепцию приоритета Западного полушария. Это создаёт впечатление определённой импульсивности, где стратегические установки сочетаются с эмоциональной реакцией на текущие события.
Современная ситуация в Латинской Америке осложняется тем, что ряд крупных стран региона — Бразилия, Мексика, Венесуэла — управляются левыми правительствами, нередко критически настроенными по отношению к Вашингтону. Трамп, как предполагает Уайтон, исходит из того, что в регионе проще влиять на ситуацию, чем это представляется со стороны. Выбор Венесуэлы в качестве объекта давления может объясняться тем, что она уже находится под санкциями, а значит, её проще представить источником проблем. В то же время структурные вызовы, связанные с наркотрафиком из Колумбии или с распространением фентанила через Мексику, требуют более сложных и долгосрочных решений.
Мексика в этом контексте занимает особое место. Там, по оценкам, фактически сосуществуют официальные власти и влиятельные наркокартели, образующие своего рода параллельную систему управления. Проблема глубоко укоренилась, и каждая американская администрация пыталась её решить. Трамп, по словам Уайтона, рассматривает эту задачу всерьёз, хотя её реализация неизбежно связана с серьёзными дипломатическими и внутренними издержками.
Особое внимание вызвала идея, связанная с Гренландией. Здесь мотивация может быть частично символической. Потенциальное присоединение острова позволило бы США значительно увеличить свою территорию и укрепить позиции в Арктике. Кроме того, подобный шаг имел бы исторический резонанс, сопоставимый с приобретением Луизианы. Однако заявления о возможности применения силы скорее относятся к переговорной тактике Трампа — выдвижению максималистских требований с целью усиления позиций на старте диалога.
Проблема, по мнению Уайтона, заключается в том, что подобная тактика требует баланса между «кнутом» и «пряником». Если угрозы звучат убедительно, то позитивная повестка — экономические стимулы, гарантии развития, инфраструктурные проекты — должна быть не менее ясной. В противном случае давление может вызвать обратный эффект и усилить сопротивление.
