Константин Богомолов, режиссёр, которого в Москве знают и любят за умение превращать классические сюжеты в поле для смелых, а подчас и скандальных экспериментов, впервые обратился к сцене Электротеатра «Станиславский» с заведомо неудобным, но крайне любопытным материалом. И выбор площадки здесь симптоматичен. Электротеатр — детище Бориса Юхананова — давно стал не просто театральным пространством, а территорией абсолютной художественной свободы, где режиссёрское авторское высказывание ставится во главу угла, даже если оно рискует остаться непонятым широкой публикой. И Богомолов, известный своей бескомпромиссностью, здесь словно бы нашёл ту среду, где может позволить себе быть максимально радикальным, не оглядываясь на просьбы «не пугать» или «развлекать» зрителя.

В основе постановки лежит знаменитый роман Томаса Манна «Волшебная гора» — масштабное, девятисотстраничное полотно, которое сам автор писал на протяжении двенадцати лет, с 1912 по 1924 год -2. Однако зрителя, пришедшего в Электротеатр, ждёт не иллюстрация к книге и даже не привычная театральная инсценировка. От романа здесь осталось лишь название и тонкий, почти неуловимый «дух» произведения -2-3. Богомолов практически полностью отказывается от буквального текста Томаса Манна, следуя за тем, как Манн экспериментировал с категорией времени, превращая её в главного героя своего романа.

Действие спектакля, длящегося всего час двадцать минут без антракта, разворачивается в специально сконструированном пространстве, напоминающем ржавую металлическую коробку -2-5. Это работа художницы Ларисы Ломакиной, которая давно и плодотворно сотрудничает с Богомоловым. Её сценография — это прямая отсылка к первой фразе романа Томаса Манна, где говорится о том, что эта история уже покрылась «благородной ржавчиной старины» -2-5. Однако, в отличие от «благородства», пространство спектакля выглядит как заброшенный бункер, склеп или приёмный покой старой больницы — место-лиминальная зона, промежуточный пункт между жизнью и смертью -6. Внутри этой коробки находятся лишь два человека: Он (сам режиссёр Константин Богомолов) и Она (актриса Елена Морозова). Оба одеты в строгую, почти офисную форму — чёрный низ и белый верх, что создаёт ощущение тотальной унификации и безликости -5-2.

Спектакль устроен как двухчастная композиция, и каждая её часть работает с разными способами восприятия. Первые 40–50 минут — это время господства тишины, прерываемой лишь звуками. Свет на сцене сначала не гаснет до конца, зрители лишь слышат нарастающий, надсадный кашель Елены Морозовой, который постепенно заполняет весь зал -2. Это не просто имитация болезни — это физиологический, почти гипнотический ритуал, который для тех, кто читал роман, напоминает о туберкулёзном санатории «Бергхоф», где само время течёт иначе, а болезнь становится неотъемлемой частью существования -2. Кашель здесь выступает как метафора жизни, умирания и той липкой атмосферы, в которой живут герои Манна, отрезанные от «равнины» -2.

Периодически это «кашляющее бездействие» прерывается появлением Морозовой у микрофона на авансцене, где она бесстрастно, с полузакрытыми глазами, читает стихотворения Николая Некрасова, Николая Заболоцкого и Варлама Шаламова — поэтов, чьё творчество пронизано темой времени, увядания природы и экзистенциального одиночества -2-7. Эти читки маркируют смену времён года — от весны к осени — и создают эффект бесконечного круговорота, где ничего не меняется по сути, лишь сменяются природные циклы -4-5. Зритель оказывается заперт в этом ритме: он ждёт начала действия, но действие заключается именно в этом томительном ожидании и в его собственном дискомфорте -6. И здесь становится очевидна главная провокация Богомолова: он сталкивает зрителя с той же проблемой, что и герои романа — с пустотой, скукой и неизбежностью смерти.

Вторая часть спектакля, наступающая примерно на пятидесятой минуте, резко меняет регистр. Режиссёр выходит из своего угла на передний план, и вместе с актрисой они в течение двадцати минут зачитывают несколько коротких авторских текстов Богомолова, объединённых темой смерти -2. Это мрачные макабрические истории: о музыканте, игравшем на органе из трупов, об учительнице, убивающей учеников, чтобы сократить их путь в небытие -2. Эти «скетчи» становятся своеобразным вербальным эквивалентом того, что зритель пережил в первой части.

Критики и зрители разделились во мнениях о постановке. Одни называют её гениальным высказыванием о времени и смерти, завораживающей медитацией в духе европейского постдраматического театра -6-7. Другие — возмущаются, считая, что их обманули, ведь первые полчаса «ничего не происходит», а билет стоит дорого -5-7. Сам Богомолов, как известно, не идёт на контакт со зрителем и не стремится его развлекать. «Самый радикальный спектакль для меня тот, который не идет на контакт со зрителем», — объясняет режиссёр -7. Постановка в Электротеатре — это не про развлечение. Это про то, чтобы оставить человека наедине с собой и собственными мыслями о конечности бытия, фактически превратив театр в место своеобразной терапии или — для многих — тяжелого испытания. И, как показывает реакция зала, большинство к этому испытанию не готовы.